Рождение нового художника — это событие! И не только для узкого круга искусствоведов, а для всего общества. Потому что мы, современники, вдруг получаем возможность взглянуть на себя свежим, порой шокирующим взглядом — на свою ментальность, на собственные чувства, на тот странный мир, который нас окружает.
Владимир Молочков вошёл в русское искусство буквально вчера. По сложившейся классификации он — натюрмортист. Рисует вещи, предметы быта. Но не те яркие, безликие объекты из супермаркетов, а то, что досталось нам в наследство от ушедшей эпохи — от советского времени. Да-да, многие из нас уже смотрят на эти предметы с ностальгией и любовью, как на раритеты. Ещё бы! Общество потребления промчалось ураганом, смело всё на своём пути, и советский быт провалился в историю без остатка. А вместе с ним — радости, тревоги и страхи тех лет.
Молочкову этот погибший мир безумно интересен. Но, внимание, никакой сентиментальной нежности! Художник — не плакальщик по прошлому. Он скрупулёзно, с почти болезненным старанием выписывает его — грубо сляпанные, кривые, кособокие предметы в знакомой каждому тускло-салатовой, коричневой или тёмно-синей гамме. Его натюрморты — это не ностальгия, а суровое свидетельство упадка. Упадка человеческого умения, мастерства, вкуса. Где здесь изящество? Где красота? В той цивилизации, которая всё это произвела, таких понятий просто не существовало.
В чём же фишка подхода Молочкова? Он демонстрирует нам пластическую агрессивность советского предмета. Художник намеренно зажимает вещи в тесном, душном пространстве картины, а их масштаб чудовищно увеличивает! На зрителя из картинной плоскости буквально вываливаются гигантские таблетки и пуговицы, чудовищные кастрюли, вёдра, батареи. Это же настоящая атака! Обычные вещи, призванные скромно служить человеку, под кистью Молочкова обретают нахальный, резкий, навязчивый характер. Углами, ручками, вентилями они выпячиваются вперёд, бесцеремонно вторгаясь в наше с вами пространство. Создаётся жутковатое впечатление: вы оказались в тесной, пропахшей гарью котельной, где из каждого угла грозит опасность — столкновение с режущими, колющими и тупыми объектами.
И вот что страшно. Для Молочкова этот класс советских вещей — который тесно сросся со всем миром советских представлений, поступков, отношений — никуда не исчез. Он не отошёл в прошлое! Нет, он повсеместно сохранился. Он так же актуален и так же активно моделирует нашу современность. Как и их производители — те самые «сволочи» и «стервы» (по меткому выражению самого автора), орущие, галдящие персонажи, которые иногда населяют его полотна.
Мир на картинах Молочкова — это кошмар без воздуха, без глубины, без света. Он жёстко огорожен стенами и заборами всех мастей. Правда, заборы подгнили, доски выпадают, не могут прикрыть всех дыр и лазеек. Но и в них художник не находит спасения. Из зияющих отверстий, ржавых труб и стоков на зрителей в выставочные залы изливаются потоки нечистот, мутная вода, волны застойной жижи. Никакой радости человека не ждёт — ни здесь, ни даже в том мифическом «закордонном» мире.
Но самое парадоксальное вот что. При таком мизантропическом, почти безнадёжном настрое — посмотрите на манеру письма! В бодрой, энергичной живописи Молочкова нет ни капли депрессивной апатии. Наоборот — она активна, залихватски быстра, точна. Автор не впадает и в другую крайность — в злобное обличение или карикатурный скрежет зубов. Его живопись не захлёбывается в истерике ненависти. Молочков методичен и хладнокровен, как патологоанатом или врач, ставящий диагноз сегодняшней действительности. Он терпеливо подводит зрителя к печальным обобщениям, но избегает нравоучений. В конце концов, он — художник, а не проповедник. Он просто рисует. Но рисует так, что внушает нам самые неудобные мысли не словами, а самой плотью живописи. И это страшная, честная правда.
Текст на основе публикации Андрея Ерофеева. Фотографии предоставлены пресс-службой Российской Академии Художеств / Архив редакции СМИ АртМосковия
