Жизнь Василия Ивановича Шевченко могла оборваться в 45-м под Кёнигсбергом. Но она продолжилась — чтобы однажды стать живописным посланием человечеству.
Василий Шевченко родился в воронежской глубинке, в селе с трогательным названием Колыбелка. А потом была война. Пехота, окопы, свинец. В 1945-м, когда уже всё дышало победой, его настигла тяжёлая рана. Он выжил. И вернулся.
Художественного образования? Не случилось. Сначала — война. Потом — та самая «мелочи жизни», которая у многих убивает мечту. Но Шевченко не убила. Он учился сам. Брал кисть и просто писал — с той степенью искренности, которую не даст ни один академический класс. Исследователи позже назовут это «характером общечеловечности». Громко? Возможно. Но, глядя на его работы, понимаешь: он действительно писал не про себя — про всех нас.
С 1960 года его полотна начинают гулять по свету. Сначала Липецк и Воронеж, потом Москва. А там и Мадрид с Чикаго подтянулись. В 1990 году — смотрите-ка! — его принимают в Международную федерацию художников при ЮНЕСКО. Год спустя — Союз художников России. И здесь огромная роль президента Федерации Эдуарда Дробицкого и знаменитого реставратора Савелия Ямщикова. Не чужие люди помогли — увидели, поверили.
А ещё в 1990 году про Шевченко сняли фильм с удивительным названием — «В дремучий лес с таинственной луной». Режиссёр В.В. Орехов. И после этой ленты двери столичных и зарубежных залов распахнулись перед художником настежь.
Его образы — эти петухи, бабочки, сказочные звери — отправились в триумфальное турне. Старый Свет, Новый Свет. Япония, Италия, Германия, Финляндия, Корея, США… Картины Шевченко сегодня хранятся в музеях по всему миру. Он стал своим для всех, оставаясь «самим по себе».
Послушайте, что говорит о нём искусствовед Владимир Добромиров (почётный член Академии художеств, директор воронежского музея имени Крамского):
«Работы Шевченко отличает пронзительное чувство ответственности за этот преисполненный трагических противоречий — и всё же прекрасный — мир. Недаром его любимые фигуры — петух и бабочка. Символы бойцовского духа и хрупкости жизни. Преодолённой боли и небесного вознесения».
Вот оно, самое точное попадание.
А сам художник говорил ещё проще и глубже:
«Я не пишу ни животных, ни человека, ни строений. Я пишу идеи, которые надо долго лелеять, чтобы они обрели выразительность. А тогда о цвете думать не надо — он придёт сам»
И это правда чувствуется. Смотришь на его жанровые сцены, пейзажи, натюрморты, на этих русалок и леших из придонских поверий — и веришь. Веришь, что в лесной чаще действительно есть живое дыхание, а в степи — безбрежная воля. Мир Шевченко фантастически невероятен и сказочно убедителен одновременно. Красочное, поэтическое сказание о земле, которую он знал с детства.
В своём творчестве он его обрёл — лицо, голос, вселенскую кисть. Несмотря на раны, отсутствие дипломов и все «мелочи жизни». И теперь эти живописные послания остались нам — честные, искренние, полные мысли и боли, но какой-то необъяснимой, победительной радости.
«Я сам по себе. Так лучше. Считаю, что главное для художника — иметь своё лицо».
Фотографии предоставлены пресс-службой Российской Академии Художеств / Архив редакции СМИ АртМосковия
